В прошлом году он снялся в девяносто девятом фильме.

-- Рассказывают, Михаил Иванович, что бабушка Ваша была церковным старостой. А ведь женщинам это не положено?

-- Было это давно, в 1928-1929-м годах. Бабушка целый месяц ходила по селам, собирала деньги. На них в нашей деревне Рамешки Ярославской области открыли церковный приход, а бабушку выбрали церковным старостой. Она топила там печь, а в двенадцать часов ночи закрывала дверь. Одной так поздно идти ей не хотелось, и она будила меня. Я отбрыкивался, тогда она заманивала меня папиросами "Бокс" и "Спорт". По праздникам я зажигал свечки, даже возглавлял крестный ход на пасху, держал кадило. Когда мы переехали в Москву к маминой сестре, я в четырнадцать лет пошел работать на завод. Приходил весь чумазый, после смены бежал в клуб, в драматический кружок.

-- А это правда, что Вы поступили в Школу-студию МХАТ без документов?

-- После тяжелого ранения меня списали с фронта, и в 1943 году я поступил в только что открытую Иваном Михайловичем Москвиным Школу-студию МХАТ. Там потребовали аттестат, а его не было -- образование у меня три класса. Москвин взял грех на душу, сказал, что мои документы потеряны на фронте, иначе бы меня просто не взяли. Моим педагогом по мастерству был Иосиф Михайлович Раевский. Я пришел с фронта, был самым старшим на курсе, и он звал меня генералом.

-- Говорят, что Сталин сыграл в Вашей судьбе не последнюю роль.

-- Он трижды прошел через мою жизнь. В первый раз, когда после ранения на фронте полевой хирург осмотрел меня и вынес приговор: левую ногу отрезать. Я взмолился: "Пощадите, я ведь артист!" А тут как раз Сталин высказался по поводу бессмысленной ампутации конечностей. Уж не знаю, что больше подействовало на врача -- мои слезы или страх, только когда я очнулся и увидел, что обе ноги целы, хохотал как сумасшедший. Медсестры не знали, как меня успокоить. Второй раз Иосиф Виссарионович вмешался в мою судьбу, когда я снялся в фильме "Кутузов": я играл солдата Федю, который перед смертью просил написать матери письмо. Целый монолог у меня был. Сталин посмотрел фильм и сказал, что актер так хорошо играет умирающего солдата, что это будет вызывать у народа состарадание, а сейчас такое показывать не нужно, и мой монолог вырезали. Все артисты за фильм ордена получили, а мне вроде как и не за что было -- дали только грамоту.

-- Несмотря на это, Вы осмелились Сталину написать.

-- Это вот как раз третий случай. Я вернулся с фронта, два моих старших брата погибли. Семья вместе с тетиной, у которой мы в Москве жили, составляла тринадцать человек, все мал мала меньше. Мама работала в пирожковом цехе, был голод, и один пирожок она тайком приносила домой. На этом жаренном в масле пирожке мы варили суп. Кто-то на нее донес. Ее посадили -- за пирожок, и тогда я написал Сталину. Через неделю мама вернулась. Как ей сказали, ее освободили по письму сына.

-- Вы действительно были крестным отцом Евгения Леонова в кино?

-- Было дело. Встретились мы как-то на улице Горького. Он спрашивает: "Вы ПуговкинЮ" Я кивнул. "У меня к вам просьба. Я очень хочу сниматься в кино. Порекомендуйте меня, пожалуйста". Я ему посоветовал оставить в актерском отделе свою фотографию. Он так и сделал, а потом мне режиссеры иногда говорили: "Вот если Леонов не согласится сниматься, мы пригласим тебя".

-- А откуда пошла шутка, что у Пуговкина не лицо, а кинобудка?

-- Это Григорий Рошаль сказал, когда я снимался у него в первый раз, в фильме "Дело Артамоновых". А вообще, я в отношении моего лица привык слышать не очень "лицеприятные" вещи. Когда я собрался с завода, где получал четыреста пятьдесят рублей, уходить в театр на семьдесят пять рублей, даже мама родная засомневалась: "Разве с таким лицом берут в артисты?" Помню, фильм "Адмирал Ушаков" Михаил Ромм снимал на Черном море. В порт пришла китобойная флотилия "Слава". Ресторан гудел. Две недели артисты и моряки оттуда не выходили. Съемки даже остановились. Наконец Михаил Ильич вызвал всех к себе в гостиницу "Лондонская". Номер у него был двести квадратных метров. И вот стоим мы, Иван Переверзев, Владимир Дружников, Геннадий Юдин, Сергей Бондарчук, Георгий Юматов и я в самом конце. Он к каждому подходит и выговаривает, что нельзя так себя вести, потому что нужно хорошо выглядеть, а на меня рукой машет: "Пуговкин, у вас и в обычном состоянии такое лицо, что вы можете продолжать".

-- Случалось, что вас в гриме не узнавали и принимали за такого "антиобщественного" типа?

-- Во время съемок фильма "Дело пестрых", где я играл Софрона Ложкина, режиссер Николай Досталь решил провести эксперимент. Мне сделали заросшее, испитое лицо, надвинули на глаза кепку и в потрепанном ватничке привезли на Киевский вокзал. Люди от меня шарахались, а старушку, к которой я подсел на скамейку, как ветром сдуло.

окончание